Мать

    Кругом все полыхало. Жадное трескучее пламя, пожирая густые сумерки, безудержно стремилось ввысь. Кровавое зарево царственно нависло над мертвым городом... Да, город казался необитаемым: люди не выходили из подвалов и укрытий, опасаясь возобновления чудовищного артобстрела. В пучину войны невольно оказалось вовлеченным и мирное население. Но несмотря на прямую угрозу своей жизни, люди еще больше переживали за тех, кто в это время находился на передовой...
    В одном из полуразрушенных домов на окраине города не спала пожилая женщина, думая о единственном теперь уже сыне. Мужа и дочь, когда еще только-только обозначались симптомы войны, вражеские солдаты подожгли в машине на проселке - они ехали в деревню на сорокодневку одного из родственников. А спустя два года, когда война уже полыхала вовсю, в бою погиб старший сын, и мать осталась одна с Андреем.
    Бои за высокогорный Омарский перевал не стихали вторую неделю. Победа имела стратегическое значение для обеих сторон... Целыми сутками мать не смыкала глаз.
    Она, кажется, давно должна была привыкнуть к редким приездам сына - два раза в месяц, где-то в середине и в конце. И все же, словно надеясь на чудо, мать непрестанно прислушивалась к шагам на лестничной площадке. Андрей заметил, что нередко картошка, которую она обычно подавала на стол, была еще вчерашнего дня. Он догадывался, что, словно надеясь ускорить приезд сына, мать заранее готовила ужин и не притрагивалась к нему в одиночку... А он так часто опаздывал...
    Сын приезжал наконец. Усталый и грязный, он тщательно мылся, чтобы, наспех поужинав, зарыться с головой в постель. Мать, которая в воображении своем часами беседовала с ним, не решалась заговорить - в такие минуты от сына трудно было добиться слова. "Ничего, в следующий раз буду внимательнее", - обещал себе Андрей, уходя ни свет ни заря.
    Наутро Андрею предстоял очередной бой. Однако ближе к вечеру, когда на позициях вовсю шли приготовления к отражению атаки противника, что-то вдруг больно шевельнулось в груди. "Перед боем надо обязательно повидать мать!.." - эта мысль пришла как-то сама собой.
    Всю дорогу Андрей думал о ней. С гибелью мужа и дочери надломилась она, осунулась, похудела, стала мало говорить, шамкая беззубым ртом. Смерть старшего сына добила ее - одна тень осталась. Сядет в углу у печки, уставится невидящим взором перед собой, думая о чем-то, и не сразу очнется, когда окликнешь.
    Только сейчас Андрей по-настоящему осознал и прочувствовал ее положение и сильно, по-сыновьи, пожалел. Ведь единственное, что теперь связывало мать с миром, был он...
    Мать была на седьмом небе от счастья, но этого по ней видно не было - казалось, у нее не осталось и сил, чтобы выказывать радость. Сутулясь, она накрывала на стол. Ужинали, как обычно, молча. Мать почти не ела - все потчевала сына...
    Едва забрезжил рассвет, Андрей встал, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить мать. Но та уже была на ногах. Согнувшись над печкой, она раздувала огонь. Знакомое чувство болезненной жалости кольнуло грудь, когда в зыбком свете керосиновой лампы он увидел распущенные редкие волосы матери, исхудалую, словно надломленную шею...
    С неожиданной настойчивостью она стала просить сына повременить с отъездом. Андрей прекрасно понимал, как ждут его на передовой. Но внутренний голос подсказывал, что нельзя ослушаться матери, которая давно ни о чем не просила. Уже совсем рассвело, а они все еще сидели за столом. Никогда раньше сын не был так откровенен и нежен с матерью.
    "Посиди еще, не уходи..." - шептала она сыну.
    Андрей жал до отказа педаль акселератора своего грузовичка - каждая минута на передовой была на счету. Доехав же наконец, не сразу понял слов старшины, который как-то виновато-исподлобья сказал, что загружаться не надо - ребята сами как-нибудь управятся...
    Андрей долго не мог прийти в себя, когда наконец дошло до него, что пока он мчался по ухабистым проселкам к позициям, там, дома, не стало его матери...

1995 год


Сестричка

    Шум шагов в коридоре оторвал Артура Мартиросяна от книги. Приподнявшись на локте, он устремил взгляд в светлый дверной проем госпитальной палаты. Нет, это оказалась не она, а всего лишь медсестра соседнего отделения. Хотя по подсчетам Артура сегодня как раз ЕЕ дежурство.
    "Ну вот опять, все мысли об одном и том же", - Мартиросян понял, что теперь ему уже не до чтения, отложил книгу на тумбочку.
    Вот уже третья неделя, как боец попал сюда с ранением, а эта сестричка никак не выходит у него из головы. Вздернутый и оттого чуть смешной носик, губы с припухлинкой, а глаза - точно две небесные слезинки. Не раз Артур мысленно разговаривал с этими глазами. А в действительности почему-то все никак не получалось - он робел при ее появлении. Ну а она, по крайней мере, так казалось Артуру, держалась с ним, подчеркнуто сухо и официально - не так, как с другими ребятами палаты. А когда парень пытался поймать ее взгляд, она тут же отводила глаза.
    Обидно: надо же было этому злосчастному осколку угодить прямо в чашку - ни встать, ни сесть... Ничего, главное - не падать духом! Надо что-то предпринять...
    За мыслями Мартиросян не заметил появления дежурной медсестры. Это была Наташа. Веселая и озорная, как молодое деревце по весне, сестричка мигом развеяла мрачную унылость, которая так характерна для всякого лечебного учреждения.
    - Так, ребятки, будем температуру мерить. Давайте, разбирайте термометры, - будто свежим ветерком прозвенел ее голос.
    Когда Наташа протянула градусник Артуру, он задержал ладонь ее в своей руке. Их взгляды встретились.
    - Наташа, - обратился Артур, - понимаете, у меня нога в гипсе, а мне очень нужны цветы. Там, - Мартиросян показал в сторону окна, - за дорогой - цветочный магазин, вы знаете. Купите мне, пожалуйста, букет... Мне его надо подарить одной девушке. - Артур полез в тумбочку за деньгами.
    Ладонь Наташи выскользнула из горящей солдатской руки. На небесные слезинки набежали тучи.
    - Букет, цветы?! - переспросила она чуть дрогнувшим голосом, поджав кончики губ, как это делает обиженный ребенок.
    - А впрочем, мне не трудно. Чего уж там, - девушка опустила глаза и уже привычным для Мартиросяна тоном сухо добавила:
    - Схожу после завтрака, не останется ваша девушка без цветов.
    Но ни после завтрака, ни после обеда Наташа в палату не зашла. И только после "тихого часа" она появилась с букетом алых гвоздик.
    - Вот, - протянула она цветы Мартиросяну. - В магазинчике ничего подходящего не было. Пришлось во время перерыва сбегать на рынок. Может, только поздно уже и ваша девушка ушла, не дождавшись. Но я, правда же, хотела как лучше.
    - Наташенька, да никуда она не ушла, не беспокойтесь. Ведь эти цветы для... вас.
    - Для меня? - лицо Наташи стало пунцовым.
    Часто - часто заморгав огромными ресницами, девушка бросала недоуменный взгляд то в одну, то в другую сторону, словно стыдясь наблюдавших за этой сценой парней.
    - Ой, что это я стою, цветы же надо в воду поставить, - нашлась она и, бросив теплый взгляд на Артура, поспешила к двери.
    А перед глазами бойца еще долго стоял свет небесных слезинок. Уже без всякого следа от серых туч.

1995 год


Затравленная птица

    При воспоминании об этом эпизоде у Арена слезы наворачиваются на глаза...
    Дело было на позициях. Стояла необычная для прифронтовой зоны тишина. На засыпающие холмистые окрестности опускались сумерки. Выставив дозор, ребята легли отдохнуть.
    Сквозь неглубокий сон Арен услышал странное дребезжание, доносившееся откуда-то сверху. Он открыл глаза и вскинул голову. Со скудной кроны дикой яблони что-то капнуло на лицо. Вцепившись когтями в ветку, истекающая кровью птица пыталась удержаться на дереве, отчаянно хлопая крыльями. Бронзовый колокольчик звенел на ее лапе.
    Андрей потянулся к птице. Непокорный беркутенок насквозь пронзил острым когтем его ладонь. Боец молча снес "обиду", перевязав себе и птице раны. Беркут покорился новому хозяину.
    Загадочное появление птицы Арен объяснял так: по-всей видимости, прежние хозяева выдрессированной, но своенравной и гордой боевой птицы чем-то не угодили ей, и в отместку она переметнулась в противоположный стан. Раненная догнавшей ее пулей птица-перебежчик все-таки долетела, предупредив своим появлением о близости противника. Через полчаса вражеская техника и многочисленная пехота попытались ворваться в село. Благодаря неожиданному гостю ребята избежали лишних жертв.
    С тех пор человек и беркут стали неразлучными друзьями, вместе пробирались по суровым тропам войны, деля скромный солдатский пай и беспокойный отдых, пока однажды Арен не забрал его с собой домой в город, в краткосрочный отпуск.
    Воспользовавшись недолгой отлучкой хозяина, птица, видимо, пожелавшая разведать незнакомую ей местность, выбралась через форточку во двор и была затравлена местной пацанвой собаками. Отчаянно сопротивлялся беркутенок, но силы были неравны... Опьяненных от первой крови собак все больше охватывала жажда разорвать птицу...
    Арен едва сдерживал себя, чтобы не разрыдаться, собирая по всему двору окровавленные перья. Он захоронил их вместе с растерзанным тельцем...
    Впоследствии Арен, человек склонный к рефлексии, часто вспоминал птицу-друга: его воображение живо рисовало неравную, жестокую схватку, без правил и намека на честь и благородство, с остервенелым противником. От этого щемило под ложечкой, заглушая боль от трех ран, полученных на войне.
    Бывали моменты, когда он чувствовал самого себя затравленным жизнью и обстоятельствами, и чувство безысходности без видимой, конкретной причины охватывало его. Война и неопределенность будущего истерзали его нервы, исподволь опустошили изнутри. В душе образовался некий всезасасывающий свищ - в нем бесследно исчезали нормальные человеческие чувства, побуждения, надежды...
    Война кончилась, однако боль души и растерзанной памяти у многих осталась навсегда. Это боль памяти тех, кто пережил своих друзей, кто под шквалом огня волочил их - раненых и, увы, мертвых. Эта боль мучает долго, до конца жизни.
    Не скрашивает воспоминаний и то, что война закончилась победой. Ведь война - явление, противоречащее человеческой сути...

1995 год



Предыдущая      Следующая