Рождение человека, или Преодоление боли

    Вот появился на свет Божий еще один человек, а вернее, живой комочек, несущий в себе идею человека. В бессознательном испуге и одновременно с непринужденной смелостью ворвался он криком своим в нашу устоявшуюся взрослую жизнь, и все вокруг вдруг засуетились, подгоняемые этим требовательным криком-плачем. Отчего же столь неистово плачет этот несмышленый человечек, что терзает его? Неужели только боль?
    Боль, известно, категория не только физическая - она часто рождается из печали, грусти, боязни перед опасностью и даже перед неизвестностью. И появившийся на свет малыш наверняка интуитивно чувствует, какими опасностями и угрозами наполнена неизвестность, называемая Жизнь. Так что плач - нормальная реакция маленького человека на окружающий его мир. И причину боли он инстиктивно (и, наверное, справедливо) ищет вне себя - она кажется ему странной и незаслуженной, потому и плачет малыш с таким негодованием.
    Малыш вроде бы смотрит в упор, а на самом деле - куда-то вдаль, мимо тебя. Его маленькое личико вечно в движении: оно то проясняется в какой-то отвлеченной полуулыбке (говорят, малыш общается с Ангелами - в первые дни это невинное создание принадлежит только Богу), то сморщивается, словно в недоумении. Перед ним, несмышленным, по воле тех же Ангелов открываются бесконечные голубые дали космоса и нескончаемые тернистые дороги жизни. В один миг - на стыке космического и земного, кажется, приоткрывается даже завеса Судьбы, чтобы обнажить секрет ее, но все вдруг снова окутывается таинственной пеленой. Жизнь - загадочная и противоречивая штука: невозможно понять ни ее начала, ни конца, потому что тайна рождения и смерти вне самой человеческой жизни и ее ограниченных земных рамок.
    Тем временем мать трепещет над каждым движением своего чада, стараясь оградить этот хрупкий сосуд жизни от грубых прикосновений той же жизни извне. "Боже мой, столь невинное создание!" - невольно вырывается у нее, и сердце ее окатывает новая волна нежности. Но жизнь, несмотря на старания взрослых, трогает малыша, обещая однажды, когда рядом не будет ни отца, ни матери, поговорить с ним тет-а-тет, начистоту, раскрыв все карты свои. Боль и угроза боли будут сопровождать появившегося на свет человека всю жизнь, уча преодолевать их и одновременно бояться и остерегаться. Боль будет стараться всячески унижать его, подчеркнуть зависимость от себя. Она попробует превратить его в труса и подхалима. Но в один прекрасный миг он преодолеет боль и, став выше нее, с гордостью осознает себя Человеком, так как поймет, что не боль является регулятором поступков и действий, а Дух, который зреет и крепнет вместе со становлением человеческой личности.
    Между тем родители не помнят себя от радости и счастья. Новые мечты и надежды переполняют их. Отец и мать видят в новорожденном себя и свое продолжение. Они искренне верят, что дети достигнут всего того, чего им самим не удалось добиться в жизни. Дедушки и бабушки не менее счастливы - глядя на малыша, они снова и снова вспоминают и переживают свою молодость и любовь. Они желают, чтобы малыш поскорее вырос, даже не задумываясь о том, что вместе с его взрослением уходит, приближаясь к критической черте, их собственная жизнь. Они ждут-не дождутся, когда внучек встанет на ноги и прогуляется с ними за ручку по улицам и скверам, словно Весна и Осень. Весна и осень, дети и старики схожи в главном: они - начало и конец - близки к тайне жизни и смерти. Младенец и старец - словно два альпиниста у подножия высокой, крутой горы - одному еще только предстоит взбираться на нее, другой уже сошел с нее, усталый, изможенный... Поэтому они сочувствуют без слов друг другу и бессознательно тянутся друг к другу.
    Тем временем ребенок растет, как того велят незыблемые законы Времени и Пространства, набирая первый опыт. Жизнь выводит на этом чистом листе (tabula raza) первые строки, все больше втягивая человечка в себя и предъявляя ему все новые и новые требования. Увы, не все принимают вызовы судьбы с достоинством, и нередко прожитая жизнь - не совсем удачная, неизданная, не принятая обществом рукопись...
    А настоящий человек - это каждодневный тихий и часто не замечаемый окружающими подвиг. Это - постоянная борьба с самим собой и преодолевание боли, которая рождается вместе с человеком, живет с ним всю жизнь и даже остается после него.

2003 год


Нелепый поцелуй

    Корюн проснулся от протяжного и требовательного звонка, открыл дверь. Маленький солдатик на пороге вручил ему повестку с "предложением", не совсем вяжущимся по тону с последующим текстом - "немедленно явиться в военкомат". Корюн поспешно оделся и отправился в военкомат, даже не позавтракав от волнения. Здесь его зарегистрировали, а вернее, захомутали, и отпустили домой собираться. Через несколько дней он снова получил повестку - теперь уже с "приказом немедленно явиться в военкомат", явился и был мобилизован в артиллерийскую часть.
    Поначалу ему, "маменькиному сынку", с малолетства приученному к шаблонам обычной, гражданской жизни и домашнему уюту, все казалось нереальным: подъем до рассвета, когда слипаются глаза и ноет неотдохнувшее тело, отбой, когда еще толком не стемнело, суровые сержанты и старшина, вечно теребящие солдат и, словно нарочно, не дающие им и минуты остаться наедине с самим собой, отдышаться, расслабиться, подумать о чем-то своем, личном. Но это еще полбеды: младшие командиры гоняли "салаг" днем - по уставу, а ночью начиналась совершенно другая, неуставная жизнь - теперь молодыми солдатами занимались "старики". Уже во вторую ночь Корюн был жестоко избит старослужащими солдатами за то, что отказался шить воротничок одному из "дедов", который зверствовал в оставшиеся ему полгода службы сильнее "дембелей", относительно мирно доживающих последние свои несколько дней в армии.
    - Настучишь взводному, получишь еще, - пригрозил "дед".
    Корюн командиру не пожаловался, да и тот особенно разбираться не стал, хотя конечно же понимал, что фонарь под глазом - отнюдь не результат падения, как утверждал салага. Еще пару месяцев старослужащие терзали группу молодых солдат. Большинство ломалось, становясь безропотным инструментом в руках у "дедов". Жизнь для них превращалась в сплошной кошмар. Днем они служили родине, а ночью - старослужащим, находясь у них на побегушках, подшивая им воротнички, стирая "дедовскую" военную форму и носки. Зло мира словно сконцентрировалось здесь - в казарме, где человек человеку был волком, и слабый немедленно пожирался более сильным. Маленький, тщедушный Корюн, движимый все еще оставшейся внутренней гордостью, сопротивлялся как мог. "Корюн - означает львенок, и я должен быть сильным!" - внушал он себе. Но силы были неравны...
    Не раз по ночам, обняв подушку, он глотал горькие, беззвучные слезы, проклиная себя за слабость. Улучив минуту, писал матери письмо. Тут Корюн не боялся показаться слабым и беспомощным, подробно расписывал, как тяжело служится ему, пропуская лишь самые обидные для себя детали. Он явно жалел себя в письмах... Правда, отдавая дань справедливости, скажем, что по возвращении домой Корюн немедленно отобрал у матери свои армейские послания и сжег...
    Вспоминая после армию, он особенно стыдился за один эпизод. По прошествии трех месяцев службы заместитель командира дивизиона, долговязый капитан, заметив на политических занятиях грамотность и начитанность Корюна, определил его в помощники писаря. Он стал чертить плакаты, помогал выпускать стенгазету, в общем, выполнял работу канцелярской крысы, как с презрением, скрывавшем в себе еще большую зависть, называли его сослуживцы. Корюн вдохнул наконец полной грудью. Теперь, когда других отправляли в наряд, караул или на парково-хозяйственные работы, у него появлялось достаточно времени, чтобы заняться собой. Между делом, отложив тушь и перья, канцелярская крыса могла позволить себе зайти в чайную, поупражняться в спортгородоке или просто выйти прогуляться по расположению воинской части.
    Именно во время одной из таких прогулок Корюн столкнулся у санчасти с ослепительной блондинкой-медсестрой. Та буквально вылетела из дверей лазарета, задев его плечом, и пронеслась мимо, бросив на ходу почти пренебрежительные и не совсем внятные слова извинения. При этом она едва удостоила солдатика мимолетным взглядом. Однако Корюну этого было достаточно, чтобы запечатлеть в себе пару огромных глаз цвета фиалки.
    Медсестра с аптечкой под мышкой явно спешила куда-то, почти бежала, но при этом не делала каких-либо лишних движений, оскорбляющих женственность и нарушающих ту неуловимую природную гармонию, которая делает женщину по- настоящему женщиной. Она, казалось, не касалась ступнями земли - настолько воздушной была ее походка. Линии ее стройной фигуры едва обозначались под просторным белым халатом, но это лишь воспаляло воображение и чувственную фантазию Корюна. Когда медсестра скрылась за углом большого кирпичного здания штаба полка, тень ее осталась по эту сторону, витая перед солдатиком светящимся облаком...
    Всю ночь Корюн грезил. Пятый месяц сдерживающий всякие проявления полового инстинкта, он с юношеским порывом воображал свою близость с медсестрой: изливался горячими признаниями в любви, обнимал и целовал ее, заступался за нее, спасая от бандитов... А наутро она показалась ему до боли родной, и он страстно захотел еще раз увидеть ее.
    Теперь после утреннего развода Корюн прямо направлялся к санчасти. Встав поодаль, он с замиранием сердца ожидал ее появления. Дверь санчасти открывалась и закрывалась - входили и выходили солдатики, перевязанные бинтами, офицеры и прапорщики-медработники. А ее все не было...
    Затаив дыхание, Корюн терпеливо ждал в тени кленового дерева напротив санчасти до тех пор, пока наконец не выходила медсестра. Она проходила мимо, не замечая его. Он же потерянно смотрел ей вслед, и уходил удрученный, чтобы дальше терзаться фантазиями своего разыгравшегося и неуправляемого воображения. И с каждой такой мимолетной встречей она казалась ему все более недосягаемой...
    Но тут произошла неожиданная развязка. Один из медиков, заметив вскоре Корюна и его постоянные "засады" у санчасти, стал тайком следить за ним. Догадавшись в чем дело, он поманил солдата и, заговорщически подмигнув, прошептал ему:
    - Хочешь свидание устрою?
    - ...Вы о чем?.. Какое свидание?.. - пролепетал едва живой Корюн.
    - Не притворяйся, сынок. Сам молодым был, - прапорщик лукаво улыбнулся. - Запомни, воздержание - вещь опасная.
    Корюн горел от стыда - его заветная тайна была раскрыта!
    - Ну, что ты ломаешься - хочешь Аленку поцеловать? - задорно выпалил старшина.
    Корюн стал пунцовый.
    - Это невозможно... - едва выдавил он из себя.
    Здоровенный усатый прапорщик, похожий на сказочного Бармолея, разразился здоровым, раскатистым смехом.
    - Ты бы видел, что эти девицы вытворяют с офицерами во вечерам! - прапорщик имел ввиду молоденьких медработниц, которые, бывало, оставались ночевать в полку.
    - Она не такая, - задыхаясь, произнес Корюн, посмотрев с нелепой надеждой на прапорщика.
    Последовал новый взрыв хохота - гусарские усы старшины затряслись.
    - Услуга, как говорится, за услугу, - придя в себя, прапорщик надвинулся на Корюна и, снова подмигнув с хитрецой, прошептал. - После я попрошу тебя об одном небольшом дельце... Подожди здесь, сейчас приведу ее.
    Корюн хотел бежать, но неодолимое любопытство приковало его к месту. Через пару минут прапорщик действительно вывел медсестру под руку, говоря ей что-то на ушко. Одним глазом он глядел на Корюна.
    - Этот что ли? - задорно хихикнула медсестра, остановившись метрах в трех и оглядывая солдатика с ног до головы иронично-оценивающим взглядом.
    Корюн попятился. Ему казалось, что ноги вот-вот перестанут держать. Он не разбирал черт лица блондинки - перед глазами стояло какое-то слепящее пятно, от которого ему хотелось прикрыться рукой, защититься, словно от яркого солнца.
    Между тем прапорщик снова наклонился к ушку девицы, щекоча ее своими длинными усами. Та вдруг зарделась и хихикнула. Потом сводник, приплясывая, подошел к Корюну и с серьезной миной тихо спросил: "Куда целовать будешь?"
    Корюн стоял, потупив взор.
    - Ну что ты красную девицу из себя строишь? В щечку, в губы?.. - с явным нетерпением переспросил прапорщик.
    Корюн помялся и вдруг неожиданно для самого себя выпалил:
    - В грудь!
    - О-о! Куда хватил! - загоготал старшина и весело побежал к медсестре.
    - Что-о!.. Да пропадите вы пропадом, кобеля несчастные! - она округлила в изумлении глаза и хотела повернуться и уйти в деланном гневе, но прапорщик мягко удержал ее за руку и снова задышал ей на ушко.
    - Ну, ладно, черти, делайте, что хотите. Только давайте быстрей, а то у меня процедуры с больными, - как-то обыденно, словно речь шла о целесообразности того или иного лекарства, произнесла медсестра.
    Итогом челночной дипломатии старшины стало то, что Корюн, помешкав немного, подбежал, не помня себя, к женщине и поцеловал ее... в щечку. Затем под истеричный гогот своего сводника унес ноги, не оглядываясь...
    А услуга, о которой попросил Корюна прапорщик, заключалась в том, чтобы подложить в конспект замполита дивизиона, который чем-то насолил старшине, несколько картинок непристойного характера - в надежде дискредитировать его в глазах подчиненных. Но бывалый капитан сразу же почувствовал подвох и, не дожидаясь признания, чьих рук это дело, вывел весь взвод на плац и взамен политзанятий целый час гонял солдат строевым шагом на морозе...
    Корюн долго не мог простить себя за слабость и унижение, за свою первую, армейскую любовь и нелепый поцелуй.

2003 год


Предыдущая      Следующая