Марш-бросок

    Произошло это в советской армии.
    Рядовой Игнатюк был кандидатом в мастера спорта по легкой атлетике и на 2 года старше своих сослуживцев (ему дали отсрочку для завершения учебы в физкультурном техникуме), однако несмотря на это терпел ежедневные унижения, оскорбления и побои. Да, именно терпел - в силу своего, наверное, неправильного воспитания на гражданке. Он почти добровольно выполнял "черную" работу: чистил туалеты, мыл полы, убирался на кухне. Кроме того, стирал старослужащим одежду, подшивал воротнички, начищал сапоги, короче говоря, служил за "того парня", который всячески отлынивал от службы и пытался переложить свои обязанности на плечи таких "правильно", по-домашнему воспитанных, как Игнатюк.
    "Игнатюк, принеси воды!", "Игнатюк, отнеси бушлаты в каптерку!", "Игнатюк, достань сигарету!" - без конца слышалось в казарме в отсутствии офицеров. Игнатюк бессловесно выполнял команды, стараясь угодить всем и каждому. Но не тут-то было: вечно кто-то был недоволен им, кто-то ругал его, а бывало, и бил.
    Игнатюк пасовал перед теми, кто позволял себе прикрикнуть на него или всего лишь грозно посмотреть в его сторону.
    - Ты что, блатной или быстро бегаешь?! А ну, давай, веник в зубы и вперед лестницу подметать! - после таких наездов кого-либо из "стариков" (Игнатюк, как минимум, на год был старше их) он как-то скукоживался, гнулся, словно молодое деревце под сильным ветром. Его так и подмывало сказать: "Быстро бегаю", - но он молча, почти с готовностью выполнял приказы своих "продвинутых" сослуживцев, которые пока не знали о его скрытом таланте.
    Впрочем, мало кто знал даже имя Игнатюка, а фамилию его произносили так, будто матерились. У него не было друзей, а интересовал он сослуживцев постольку, поскольку был полезен и нужен им в том или ином деле. Общая безликость Игнатюка подчеркивалась следующей деталью: черт его лица невозможно было запомнить с первого раза - казалось, что на нем и вовсе нет лица.
    Вторую неделю батальон, где нес службу Игнатюк, находился на полевых занятиях. Наутро солдату предстоял первый за время его службы марш-бросок. Завтра же ему исполнялось 20 лет, но он почему-то стеснялся говорить об этом кому-либо.
    Сразу же после подъема и утреннего туалета батальон выстроился по-ротно, с оружием и полным комплектом боеприпасов, вещмешками, набитыми солдатской амуницией. Иными словами, помимо своего 50-60 килограммового живого груза "молодому" солдату, изнуренному каждодневными многочасовыми строевыми и тактическими занятиями, физо, недоеданием и недосыпанием, предстояло целых 10 километров таскать на себе дополнительных 15-20 килограммов.
    После короткой команды начштаба батальон двинулся. Тяжелому топоту солдатских сапог с едким запахом ваксы аккомпанировали лязг котелков с чашками-ложками внутри, тихий, незлобивый пока мат, без которого в армии практически не обходится ни одно мероприятие. Воздух был морозный, пар валил из ноздрей солдат и офицеров, как из котла, пот зернами катился с их лиц. Уже через километр некоторые из солдат стали выдыхаться. Ротные, взводные и командиры отделений то грубым окриком или тычком, то подбадривая армейскими остротами, подгоняли своих подчиненных. Игнатюк взял у одного из сдающих товарищей вещмешок и пошел дальше, не сбавляя темпа. Вскоре он оказался впереди батальона, рядом с высоким, спортивного сложения замполитом.
    Когда переходили вброд небольшую речку, кто-то из старослужащих сзади толкнул Игнатюка. "Эй, урод, вырвись вперед, натопи к нашему приходу печку, поставь чай и ведро с водой, чтобы помыться..." - тихо приказал "дед", просверлив его своим злым взглядом.
    Выбравшись на берег, Игнатюк прибавил ходу. Вскоре он далеко оторвался от остальных, став маленькой точкой, а затем и вовсе исчез за горизонтом.
    Батальон прибыл в расположение полевого палаточного городка лишь через полчаса. К тому времени Игнатюк не только успел сделать все, что ему поручили, но и прикорнуть на пару минут у дышащей жаром печки.
    Командир батальона объявил перед строем рядовому Игнатюку благодарность за отличный результат на марш-броске. Когда же взводный сообщил, что у солдата сегодня день рождения (об этом он узнал из штатного расписания взвода), комбат поручил замполиту подготовить благодарственное письмо Игнатюку на родину.
    После команды "Разойдись!" "дед" поманил Игнатюка:
    - Молодец - с заданием справился! Но это еще не все - под вечер мы с Саней рванем в деревню на дискотеку... Короче, постираешь мне форму, высушишь у печки. Усек?.. Натрешь до блеска сапоги, а подшиву на воротник сделаешь широкую, в два слоя, как и положено "старику"... Все понял?
    Игнатюк "понимающе" кивнул.
    - А пока можешь поспать часок - никто тебя не тронет... Да, возьмешь в столовой мой паек масла - ведь ты сегодня именинник, - "дед" ухмыльнулся, почти по-дружески хлопнув Игнатюка по спине.
    Игнатюк был на седьмом небе от счастья. Двойную порцию масла он бережно намазал толстым слоем на кусок белой буханки, круто посыпав солью. Прежде чем съесть, полюбовался бутербродом - такого богатства он не держал в своих руках с тех пор, как надел военную форму: старослужащие часто отбирали у него и положенный 20 - граммовый кружочек масла, который в армии ценился на вес золота. Откусил небольшой кусок, подержал его некоторое время во рту, словно не решаясь проглотить, затем, разминая губами, медленно всосал его в себя. Смакуя, доел остальное.
    Заморив червячка, Игнатюк подумал, что теперь можно отправиться на боковую. Однако, свернувшись в своем углу нар, он вдруг почувствовал, что внутри зарождается нечто вроде бунта: "Почему все время именно я? Почему я должен пахать как проклятый, когда все отдыхают?.."
    Игнатюк вырубился и не знал, пять минут или несколько часов спал он, но проснулся от сильного толчка в бок. Он увидел над собой злое, упитанное лицо "деда":
    - Эй, виновник торжества, вставай - кончилась твоя лафа!
    - Отстань, с меня довольно! - неожиданно огрызнулся полусонный Игнатюк.
    - Не понял! - "дед" застыл с открытым от изумления ртом.
    Затем случилось то, что собственно и должно было произойти. С нар спрыгнули "старики" и, скинув Игнатюка на пол, стали лупить его из чисто корпоративных соображений. Сквозь густой мат до Игнатюка донеслось:
    - Ты что, и вправду решил день рождения справлять, салага?
    До рассвета Игнатюк зализывал свои раны, тихо плача - то ли от боли и обиды, то ли от гордости за себя и свой поступок.

2004 год


"Орел"

    Война была в самом разгаре. Каждый день с фронта приходили вести о погибших и раненых. Особую категорию жертв составляли пленные - тоже непременный атрибут всякой войны. Многие солдаты предпочитали плену смерть, потому что плен ассоциировался с той же смертью, но позорной и мучительной, растянутой во времени. И все же попавшие в плен верили в чудо, продолжая надеяться, что на родине сделают все, чтобы выцарапать их у Смерти.
    С карабахской стороны пленными занимался майор Костанян. Тяжелая и крайне сложная работа, которую он выполнял уже третий военный год, укладывалась во внешне нехитрую схему: нужно было на основе официальных и неофициальных данных установить местонахождение пленного, выйти на контакт с лицами, занимающимися аналогичной работой с противоположной стороны, договориться с ними об обмене, обговорить условия последнего... Кто мог догадаться, что после каждого обмена живого человека или трупа у Костаняна на голове прибавлялось седых волос, появлялось какое-то непонятное чувство опустошенности, от которого не сразу приходил в себя?
    Костанян родился и вырос в Баку, имел по ту сторону баррикады множество знакомых, а потому искал пленных как по официальным, так и личным каналам. Он выходил на контакты с людьми самого различного склада ума и характера, социального и общественного положения. Звонил, просил, убеждал. Многие обещали помочь и помогали. Любопытно, что несмотря на продолжающуюся войну, поддерживали связь и бывшие пленные, добровольно предлагая свои услуги по поиску без вести пропавших. Костанян даже не задавался вопросом, почему все эти люди должны помогать ему - ведь встреться на узкой тропе войны их сын или брат с карабахским солдатом, оба, не колеблясь, поспешили бы первым спустить курки...
    Костанян вел свой старенький "Москвич" по улицам полупустынного военного города, мимо поврежденных от авианалетов и артобстрелов зданий, зияющих то здесь, то там пустыми глазницами окон. Его мысли были заняты Назилей. Она была взята в плен во время боев в Физулинском направлении. Девушка растерялась в общей суматохе, отстала от убегающих в панике родных. Солдаты нашли ее в хлеву в полуобморочном состоянии.
    Впрочем, называть Назилю "пленницей" было бы несправедливо. Ее, как и многих других азербайджанских женщин, стариков и детей, оставленных своими на произвол судьбы, карабахские солдаты практически вывели из зоны боев, спасли им жизнь. С ведома властей девушка-азербайджанка содержалась дома у одного из командиров - тот рассчитывал обменять ее на своего солдата, пропавшего без вести. Она была как член семьи, кушала с домочадцами за одним столом, вместе со всеми спасалась в подвале от артобстрелов и бомбежек, которыми почти каждый день потчевали город ее земляки. Костанян помог Назиле наладить переписку с родственниками в Баку. Недели две назад он сам позвонил им, попросил поискать человека для обмена.
    Несмотря на войну, почти ежечасные обстрелы и бомбежки, несущие смерть и разрушение, жизнь в городе продолжалась. Оплакивая потери, люди не забывали и о праздниках - они были отдушиной, позволяли хотя бы на миг забыть о нависшей над городом опасности.
    Майор Костанян делал вид, что слушает тост, но на самом деле мысли его были далеко, по ту сторону линии фронта. Сосед по столу - военный фельдшер Борис - то и дело толкал его локтем, когда поспевало время чокаться. "Дорогая Нана, сегодня тебе исполнилось 16! Теперь ты уже взрослая девушка..." - в который уже раз в качестве своеобразной увертюры повторял эту или похожую фразу кто-то из опьяневших гостей, чтобы затем не без театральности попытаться сказать что-то свое. Костанян вдруг подумал, что и Назиле совсем недавно исполнилось 16. Он представил, как в день рождения ее родня, вместо того, чтобы радоваться, поздравлять и дарить подарки, обливалась горькими слезами...
    Когда вставали из-за стола, Костанян, заметив, что Бориса качнуло, решил подвезти его домой. Тот в свою очередь настоял на том, чтобы подняться к нему на чай.
    - Только мне надо будет срочно позвонить. Телефон работает?
    - Конечно. Звони, сколько душе угодно.
    Поднимаясь на четвертый этаж, Костанян шутливо упрекал повисшего у него на плече Бориса в том, что тот поселился столь высоко.
    - Орлы любят высоту! - парировал Борис.
    Пока хозяйка готовила чай, Костанян снял трубку и набрал номер.
    - Карен, здорово! Как там наша гостья?.. Можно с ней переговорить.
    После небольшой паузы Костанян заговорил на азербайджанском:
    - Салам! Бакидан не хабар?..
    Он справлялся у Назили о здоровье, спрашивал, не получала ли она нового письма от родных, нет ли вестей относительно кандидатуры для обмена. Костанян не сразу заметил, что хозяин дома стал мрачнее тучи. Когда он положил трубку, Борис снял очки, аж запотевшие от злости, протер их нервным движением и негодующе произнес:
    - Слушай, какое ты имел право говорить из моего дома на азербайджанском?
    Костанян, которому в его 36 лет не раз приходилось попадать в самые деликатные ситуации и выпутываться из них, на этот раз казался растерянным:
    - Ты же знаешь, чем я занимаюсь... Я же не просто так позвонил. Мы поддерживаем связь с азербайджанцами, чтобы обменивать людей.
    -Это меня не волнует. Ты осквернил мой дом!
    -Мы же пытаемся обменять эту девушку на нашего солдата!
    - В любом случае ты не имел права говорить в моем доме на языке врага. Я патриот и не потерплю этого!
    - Вот не ожидал от тебя... Ты же медик, где твой гуманизм?
    - Ладно, хватит философствовать! Я знаю одно - эти люди, на языке которых ты только что говорил, убивают наших парней.
    - Но ведь завтра и ты ко мне придешь, если, не дай Бог, с родными что-нибудь случится... Вот тогда посмотрим, кто из нас философ.
    - К тебе уж точно не приду... Не дождешься!
    Костанян вышел, не заметил, как спустился с четвертого этажа, завел мотор и погнал машину по улицам военного города. Потрепанный "Москвич" сильно раскачивало на многочисленных колдобинах, образовавшихся в результате артобстрелов. Машина ревела, скрежетала и лязгала старым железом, будто жаловалась на хозяина. Однако, не обращая на это внимания, Костанян жал на газ, словно хотел как можно скорее удалиться от дома, где минуту назад столкнулся с откровенным невежеством.
    Прошел месяц. Однажды январским морозным утром к Костаняну в кабинет пришла заплаканная женщина. Не сразу он узнал в ней родную сестру Бориса - она как-то осунулась, будто разом постарела. На фронте пропал их племянник...
    Майор снял трубку и стал набирать номер...
    Война продолжалась и в наступившем 1994 году. С фронта шли вести о новых раненых и убитых. Были, конечно, и пленные. Костанян по-прежнему занимался их судьбой.
    А однажды во время очередного обмена с азербайджанской стороны к нему подошел смуглый усатый мужчина. Он обнял Костаняна и поцеловал три раза.
    - Это за Самаю! Это - за Роксану! А это - за Назилю! - после каждого поцелуя он называл новое имя.
    - Ты помог моим сестрам заново родиться!..

2004 год


Прощание

    Обнявшись, они стояли на лестничной площадке между вторым и третьим этажами детской больницы - мужчина в летах, одетый в робу синего цвета, и молодой человек лет 25-ти в афганке и с автоматом на плече. Мужчина плакал, не стесняясь своих слез. Проходящие же мимо медработники реагировали на происходящее по-разному: кто-то сам смахивал слезу или сочувственно улыбался, кто-то, наоборот, бросал немой осуждающий взгляд на военного или проклинал его, не стесняясь в выражениях...
    Это были пленный и его охранник - азербайджанец и армянин. Мужчину звали Аваз. Ему было за 50. В плен попал как-то глупо. Ездил на свадьбу в далекое прифронтовое село. Погуляли на славу. Тосты и вино лились рекой до поздней ночи. Хозяин настойчиво просил Аваза остаться переночевать. Он решительно отказался: "Дел невпроворот. Надо успеть". На обратном пути машину остановили военные, спросили что-то: на армянском. Поначалу Аваз подумал, что разыгрывают.
    - А где наши? - наивно спросил он, поняв, что это не шутка.
    - Ты что, с луны свалился, - рассмеялся крупный бородач в камуфляже. - Ваши там, за горой, а здесь наши... И как это ты минное поле перескочил?
    Теперь все было ясно - перебравший на свадьбе Аваз вел машину не в том направлении...
    Пленных содержали в городской детской больнице в Степанакерте. Как человека опытного и выдержанного, Аваза поставили старшим над другими пленниками - в основном желторотыми юнцами, взятыми на поле боя. С Авазом все считались, он улаживал споры, давал советы, следил за порядком и чистотой в комнатах. Сам Аваз брился каждый день, всегда был свеж и опрятен. Единственный из группы он хорошо изъяснялся на русском и являлся своеобразным переводчиком между пленными и охраной.
    Однажды у Аваза приболела нога. Он долго колебался, прежде чем решился попросить нового охранника, Левона, освободить его от дневного построения. Тот молча кивнул и повернулся идти, но пленник заковылял за ним, словно не надеясь, что его просьбу удовлетворят.
    - Иди отдыхай, сегодня тебя никто не тронет, - сказал Левон.
    - Спасибо, гардаш! Век не забуду твоего великодушия.
    После построения Левон, который был беженцем из Сумгаита, разговорился с пленным на его родном языке. Тот охотно рассказывал о своей жизни. Аваз был водителем-дальнобойщиком, много ездил и общался с людьми.
    - Война не спрашивает фамилий и национальности, разводя людей по разные стороны баррикады. Зачем нам Карабах? Зачем лить кровь и убивать друг друга из-за клочка земли? - говорил он.
    Левон чувствовал искренность в словах пленника и все больше проникался к нему симпатий и уважением.
    "Такие как он прятали армян во время погромов в Сумгаите", - невольно подумал охранник.
    В очередное дежурство Левон принес Авазу огромный гранат со своего приусадебного участка. С минуту пленник задумчиво держал в руках потрескавшийся от зрелости плод, видимо, вспоминая что-то свое.
    - Извини, я унесся мыслями домой. У меня там роскошный сад, выращивал хурму и гранаты. Они такие же породистые, как этот... - умиротворенно говорил он.
    По окончании смены Левон позвал Аваза и протянул ему сверток.
    - Переодевайся. Дело есть.
    Вышли в город.
    - Иди рядом, по сторонам не оглядывайся. Если патрульные остановят, молчи, я буду говорить за тебя.
    Долго шли по полупустынным улицам вечернего военного города, пока не дошли до непритязательного домика на окраине.
    - Вот здесь и живу, - Левон открыл калитку. - Проходи, не стесняйся.
    Аваз неловко, боком вошел во двор.
    - Жена, принимай дорогого гостя! - весело крикнул Левон в прихожую.
    Зарезали курицу, принесли с огорода свежие помидоры, огурцы. Хозяйка быстро накрыла на стол. Поначалу Аваз не решался подойти к яствам - думал, что ему накроют отдельно, где-то в уголочке.
    - Гардаш, не стесняйся, устраивайся поудобнее и, вообще, чувствуй себя как дома, - произнесла жена Левона на азербайджанском.
    За ужином разговорились. Аваз быстро освоился, смеялся, шутил. Так он веселился впервые за время после злополучной свадьбы.
    В один прекрасный день, а вернее, прекрасное утро во двор больницы въехала машина Красного Креста.
    - Собирайся, - сухо сказал высокий подтянутый мужчина в штатском, сопровождавший сотрудника Красного Креста. - Домой едешь.
    Лицо Аваза не выражало каких-либо эмоций.
    - Вызовите Левона, я хочу попрощаться с ним, - попросил он дежурившего охранника.
    - Где мы его тебе найдем? Он только завтра заступает на смену, - равнодушно ответил тот.
    Аваз настаивал:
    - Не пойду, пока с Левоном не попрощаюсь.
     Ждали уже полчаса. Высокий мужчина начинал сердиться.
    - Смотри, другого возьмем, нам все равно, - пригрозил он.
    - Без Левона никуда не пойду... - пленник был непоколебим.
    Левона он узнал по шагам и побежал вниз навстречу...
    Обнявшись, они стояли на лестничной площадке между вторым и третьим этажами детской больницы - мужчина в летах, одетый в робу синего цвета, и молодой человек лет 25-ти в афганке и с автоматом на плече. Мужчина плакал, не стесняясь своих слез. Проходящие же мимо медработники реагировали на происходящее по-разному: кто-то плакал сам или сочувственно улыбался, кто-то, наоборот, бросал немой осуждающий взгляд на военного или проклинал его, не стесняясь в выражениях...

2004 год


За дружбу!

    Самвел всегда входил без стука, как, наверное, и подобает старому боевому товарищу. Я радовался его внезапным визитам - словно порыв свежего ветра он разом отгонял уныние и скуку, которые целыми днями владели мною. Энергия у Самвела переливала через край: он шутил, пел, смеялся здоровым, задорным смехом, и я заражался его бодростью, жизнерадостностью и беспечностью, забывая хотя бы на время о своем почти безвыходном, как в прямом, так и переносном смысле этого слова положении...
    Вот и сегодня он шумно вошел в незапертую, как обычно, дверь, да не один, а с ребятами - Давидом и Камо. Словом, собрались боевые друзья-разведчики, весь экипаж нашего БТРа...
    Признаюсь, поначалу это меня очень удивило - все вместе не встречались давно, вот уже год. "Сегодня же праздник - день защитника отечества!" - вдруг осенило меня, и я удивился не столько своему "открытию", сколько тому, что мог не помнить об этом.
    Самвел торжественно нес шампанское и большой, замысловатой формы пузырь водки. У ребят же в руках были всевозможные кульки с яством. Быстро, по-армейски накрыли на стол.
    - Ну что, ветераны, начнем хвалить друг друга, ведь сегодня - наш день! - Самвел поднял стакан. - За нас!..
    Выпили, и стол оживился. Ребята стали вспоминать войну - нет, не свои подвиги, а курьезные, почти анекдотические ситуации, без которых не обходится ни одна война.
    - А помните, как Тигран, выйдя ночью по нужде, спросонья забрел на вражеский пост и, матерясь по-армянски, стал будить спящих часовых, а те и не поня...
    Взрыв хохота прервал Камо на полуслове.
    - А этот... как его?.. Ну что вечно попадал в истории... Рома... Помните, как приняв однажды на грудь, вдруг расхрабрился и решил за "языком" сходить, но сам попал в плен к нашим же из нижних постов?
    И снова безудержный смех. У Давида даже слезы полились, и со стороны могло показаться, что не хохочет он, а рыдает.
    - Да, чуть не забыл - я же тебе деньги сразу за два месяца принес! - Самвел вдруг обратился ко мне, картинно ударив себя по лбу. - В собесе сказали, что к празднику наскребли.
    Признаюсь, я давно ждал этих денег. Мне, колясочнику, пособие нужно было как воздух: лекарства, мази, бинты и прочее. К тому же врач рекомендовал срочный курс против пролежней. Конечно, инвалидов войны, а тем более таких, как я - пригвожденных к месту - в основном обслуживают бесплатно. Но не могут же государство и общество быть постоянно в курсе всех твоих проблем, а потому, как ни крути, определенные расходы приходится делать самому.
    - А за март не дали? - спросил я.
    - Я же приносил в прошлый раз, - удивился Самвел.
    - Это же за февраль было...
    Воцарилась неловкая пауза. Все с недоумением посмотрели друг на друга.
    - Как? - Самвел отрезвел и стал серьезным. - Подожди, в прошлый раз...
    Я понимаю, что случилось недоразумение. Разговор принимал весьма неприятный оборот, а потому стараюсь поставить на нем точку.
    - Я, наверное, что-то спутал...
    Но Самвел - не мальчик: он, конечно же, догадывается, что я говорю не совсем то, что думаю.
    - Сколько тебе тогда принес? - допытывается он.
    - Не помню... В последнее время у меня путаница в голове, провалы памяти. Как это по научному называется?.. Прогрессирующий склероз что ли? - улыбаюсь я, пытаясь вернуть разговор в прежнее веселое русло. - Ребята, а помните как у села Айкаван?..
    - Нет, подожди, по-моему...
    Я делаю последнюю, решительную попытку сменить тему:
    - Послушай, разговор этот мне не нравится. Зачем разматывать клубок колючей проволоки, которая никому не нужна? Зачем зря колоться и царапаться? Давай о чем-нибудь другом...
    - Логично! - поддерживает меня Давид. - А теперь слушайте тост.
    - Только давай покороче, а то все стынет, - вставляю я, облегченно вздохнув.
    - За дружбу!..

2004 год


Предыдущая      Следующая